4 реки жизни Часть 2_7_1


Виктор Корнев
 

4 реки жизни Часть 2_7
Глава 7. Увлечения.

4 реки жизни Часть 2_7
Глава 7.   
Увлечения.

Кроме рыбалки и купаний в реке, каждое лето мы собирали ягоды, причем в количестве, достаточном для домашней заготовки. Первой поспевала черемуха. Росла она в наших краях в огромном количестве, особенно за речкой. По весне стоял далеко расходящейся терпкий запах ее горьковатых белых гроздьев, а летом крупные кисти мясистых черных ягод делали наши губы и зубы черными, от оскомины сводило челюсти. Так, как черемуха росла на открытых, хорошо прогреваемых солнцем пространствах, она выделялась своим огромным ростом среди кустов бузины, крушины, боярышника и колючего шиповника. Ее ягоды были мясистее и слаще своей лесной сородичи.
Собирали помногу, обычно брали по два четырех литровых котелка или одно большое десяти литровое цинковое ведро на человека. За пару часов упорного труда ведро наполнялось сладкими кистями да и мы не могли раскрывать рот от оскомины. Дома часть ягод сушили, часть прокручивали на мясорубке и мама пекла очень вкусные пирожки. Собирали черемуху в течение почти целого месяца, так как знали места где она поспевала в разное время.
После черемухи созревали обширные плантации полевой дикой клубники. Для ее сбора мы вставали рано утром, путь-то долгий, и шли за речку и Длинное озеро. Там простирались клубничные поляны, сплошь покрытые маленькими кустиками красной сладкой ягоды. Росли они обычно небольшими дорожками. Эти дорожки переплетались друг с другом и образовывали непрерывный красно-зеленый ковер, тянущийся иногда не одну сотню метров. Собирать эту мелочь приходилось сначала согнувшись, затем, когда спина уставала, ползая на коленях, а потом и распластавшись - лежа на боку или пузе, далеко протягивая чуткие детские руки и срывая нежные ягоды. Больше трех часов такого изнурительного труда на жаре наш детский организм не выдерживал и мы отправлялись в обратный путь домой. К этому времени наши трехлитровые бидоны были уже обычно полны.
Через две недели от сильной жары клубника быстро высыхала и лишь в самых затененных и влажных местах можно было встретить полянки с крупной ягодой, но собирать ее бидонами было еще тяжелее. Такой сбор напоминал прочесывание травы прядь, за прядью, поэтому мы ее в основном ели и лишь немного приносили домой. Готовили из клубники варенья и компоты, но в основном вкусную ягоду съедали сразу, а подсушенную оставляли для заварки на зиму. Собирая ягоды, нередко заготавливали листья пахучего чабреца, нежную душистую мяту, даже свежие листья дикой смородины и колючего пустырника шли в дело. Активно пользовались при вечных ссадинах широкими листьями подорожника. Удивительно, но я не помню, чтобы кто-то нас специально учил разбираться в этом многочисленном разнотравье. Но к одиннадцати годам мы эти травы прекрасно различали.
Смородины и малины в наших краях произрастало очень немного и мы ее только ели, когда бродили, по кустам и полянам, собирая основные ягоды. Нередко шли полакомиться ягодами при плохом клеве, или сильном ветре, когда забросить поплавок становилось проблематично.
Дальше всего у нас произрастала дикая вишня. Вишарник находился в горах, за рекой и добираться туда было не менее двух часов. На пологом южном склоне горы располагался громадный массив дикой вишни. Кусты двухметровой высоты широкой полосой покрывали склон более километра в длину. В начале июля эта крупная сладкая ягода поспевала и мы, компанией пацанов, с большими бидонами, устремлялись на ее сбор. Собирать вишню, в сравнении с клубникой, было одно удовольствие. Трех литровый бидон наполнялся за полтора часа, естественно, когда ягода шла мимо рта, вся в бидон. Но такое бывало редко, первые полчаса мы обычно наполняли свой желудок, а уж потом бидон. Хотя самая темная и сладкая ягода редко проносилась мимо рта. Наполнив бидоны ожидали отстающих, опять не теряя времени, обирали налегке, двумя свободными руками. Теперь все ягоды шли в рот, только косточки летели во все стороны.
Заканчивалась вишня, созревала ежевика. Водилась она во влажных затененных кустах, недалеко от тропок, что во множестве пересекали заросли кустов. Нежную, фиолетово-красную ягоду мы обычно ели и редко что доносили до дома. Многие тропы были сделаны в кустах продиравшимися сквозь них когда-то многочисленными стадами коров, коз, овец, да лошадей, которых до шестидесятых годов в наших краях было немерено. Привольные пастбища в несколько десятков квадратных километров, хорошо орошаемые многочисленными ручьями с гор и весенними разливами реки и ее несметными старицами и озерами, могли прокормить стада и в сотню раз большие. Но нам повезло, ближайшая деревня на той стороне реки находилась за пять километров, да домов там было не больше тридцати.
Последними ягодами которые мы собирали, был шиповник и боярышник. Калину и рябину мы за ягоды не считали и начали брать лишь когда стали взрослым. Собирали такие ягоды ведрами, часть сушили, часть шла на вкусные пироги. Но не каждый год выдавался урожайным на ягоды, были и неурожайные, засушливые годы, когда собиралась какая-то одна хорошо уродившаяся ягода. Причем неурожай в одних знакомых нам местах, нередко компенсировался урожаем в других далеких местах. Так за ежевикой и шиповником нередко ходили пешком за пять километров через западную гору на небольшую речушку Сухайлу. Путь пролегал через совхозные пшеничные поля и бескрайные бездорожные черные пары, поэтому был нам не интересен.
С годами лето стало более влажным, наши плантации от нашествия все более многочисленных сборщиков (город-то рос), постепенно вытаптывались и скудели. Вишарник, что был на горе, сгубили, пустив под пахоту. Осталась одна черемуха да потаенные участки клубнички, а о былом ягодном раздолье остались только воспоминания. И если раньше многочисленные ягоды собирали в основном дети, для взрослых это считалось зазорным делом, то теперь сборами занимаются в основном старики и женщины, наверное свободного времени стало больше. А может бывшие дети состарились.
Обычно ягоды созревали, когда приходил большой лес. Одиночно плывущие редкие бревна, подгоняемые лесосплавными бригадами, разбирающими заторы с верховьев, начинали плыть более тесной компанией. В такое время, увидев огромную массу плывущих бревен, мы, загорающие на своем пляже, организовывали своеобразные соревнования – кто быстрее перебежит по бревнам на ту сторону и вернется обратно.
Это только стороннему наблюдателю такая затея кажется смертельно опасной, вдруг ударит бревно по голове, прищемит ногу и так далее… Для нас же, легких, прыгучих пацанов, это было настоящим испытанием ловкости. Даже самое легкое бревно имеет значительную массу, да и вода не сжимаема и инерционна, этим мы и пользовались, не вдаваясь в физику. Резкий удар ступней по бревну едва топит его – прыжок и ты уже на другом. На массивном толстом бревне можно пробежаться и вдоль, наметить более выгодный маршрут, где бревна плывут плотнее. Опасно было так прыгать на скользкие мокрые бревна. Обычно бревна плывут тяжелой стороной вниз и за многие недели сплава обрастают снизу скользкой растительностью, а верхняя часть на солнышке становится сухой и шершавой. Но на перекатах и от ударов друг от друга они крутятся и в прыжке, за мгновение до приземления, надо корректировать силу удара о бревно. Здесь приземляешься не с ударом, а как можно плавнее. Иначе ты оказываешься в воде среди
плывущей оравы налезающих друг на друга бревен. Приходится прыгать в воду и когда невозможно допрыгнуть до соседнего бревна. Плывешь, а перед бревном погружаешься в воду и резко, как пингвин, выскакиваешь на бревно, упираясь руками. Прыжок и ты уже на следующем бревне, а первое уже скрылось под водой от твоего мощного толчка, особенно если ты прыгал с одного из его концов, а не с середины.
Самое страшное напороться голыми ногами на торчащие из бревен гвозди от распотрошенных плотов. Как-то резко выбираясь из воды на бревно, я умудрился распороть пузо сразу тремя торчащими гвоздями. Кровь лилась так, что пришлось прижигать головешкой от костра и минут тридцать прижимать к пузу два больших подорожника, пока кровь не остановилась. Длинные шрамы на животе оставались видны до сорока лет, пока не заросли жиром. Но, никакой бег с препятствиями по твердой земле не сравнится с азартом бега по плывущим бревнам.
Еще одним из наших детских занятий, вызывающий дикий азарт, было катание на бревне через ревущий проран в заторе из бревен. Чуть выше нашего пляжа был длинный перекат и на нем всегда образовывались нагромождения из бревен у берегов. Для хода воды оставался неширокий, метров тридцать проран, где с бешеной скоростью неслись сплавные бревна, переворачиваясь и толкая друг друга, утопая в бурунах и волнах. Издалека, увидев большое толстое бревно, один из нас устремлялся к нему вплавь, вскакивал на него и, угребая руками или палкой, устремлял его в самую середину прорана и гордым победителем мчался стоя на бревне, приближаясь к нашему пляжу. Иногда непослушное бревно разворачивалось и ударялось в затор и даже лезло под затор. Здесь приходилось или выпрыгивать на бревна затора, хватаясь обезьяной за торчащие вверх стволы, или прыгать с разбега в воду и плыть к середине прорана, в надежде ухватиться за другие проплывающие бревна, озираясь чтобы тебя не прибило. Это было одно из самых опасных наших занятий, однако судьба видимо была благосклонна к нам. Конечно были травмы, кровь, но все без смертельных исходов.
Молевой сплав, то здесь, то там вызывал большие заторы. Еще утром мы переходили здесь речку вброд, матерясь на плывущие бревна, а вечером, возвращаясь с рыбалки, видим здесь от берега до берега затор из торосов из бревен. Нередко на перекатах бревна набивались друг под друга до самого дна, вода начинала быстро прибывать и затоплять все вокруг. Потом треск, шум и затор поплыл дальше, чтобы остановиться на следующем мелком перекате.
Но чаще затор оставался на много дней, пока не пригонят бульдозер с лебедкой и сплавная бригада с баграми его не разберет, вырвав несколько главных тормозных бревен. Это было целое искусство, определить сердце затора.
На таких заторах были полыньи, небольшие открытые участки воды среди бревен с чистой теплой водой. Мы в них купались и ловили рыбу. Видимо она тоже любила такие укромные места. Лежа на бревне, без лишних движений, осторожно пускали кузнечика прямо по направлению к отдыхающей стайке голавликов. Один из них становился нашим уловом, остальные напуганные поспешно убегали под бревна. Да мы шли искать другую полынью.
По таким заторам мы перебирались на другой берег. Для нас, выросших на реке, с чуткими ногами, это не составляло труда, даже перейти с тяжело навьюченными, мешками, котелками, одеждой и удочками. Но однажды за ягодами с нами увязался и мой девятилетний братик. Мы уже были шустрыми шестнадцатилетними ребятами, а он малый где-то затерялся в вишарнике. Будучи домашним и некомпанейским, он обидевшись и никого не предупредив, отправился обратно, перешел затор и пришел домой. Мы же сбились с ног, облазили все кусты в поисках его, не зная, что и думать – никогда у нас никто не терялся, всегда друг друга ждали и помогали. Понурые шли домой. А он давно сидит дома. После такой подлянки, мы с ним долго не общались. Но через десяток лет брат стал геологом и переплюнул нас всех по «экстриму». Несколько зим прожил один в суровой якутской тайге. Вот такие были гены.
Когда, будучи уже взрослым, смотрел по телевидению, соревнования финских сплавщиков, всегда вспоминал наши забавы на бревнах, ничем не уступающие им. Ведь эти экстремальные занятия исподволь подготавливались всей нашей детской жизнью. Будучи мелкими пацанами мы почти ежедневно играли в войну и здесь главным было не оружие, а как хорошо, нетрадиционно спрятаться и первым выстрелить, а то и бесшумно приставить деревянный самодельный пистолет в спину противника и взять его в плен. Потом нами были освоены все окрестные крыши сараев и домов, заборы, овраги и стройки. Много лет, уже будучи взрослым, испытывал «мурашки» в пятках, вспоминая, как скользил по мокрой крыше барака на забор и колья нашего огорода. Только кошачья ловкость помогла в распластавшемся прыжке зацепиться за далекую печную трубу. И таких эпизодов в жизни было множество. Но не было ни одного перелома, лишь один раз была трещина кости руки, да и та заросла без гипса, в детском возрасте.
Прыжки по бревнам предваряли догонялки по скамейкам летней эстрады гарнизона, где мы проводили много времени. А взять взрослые «гигантские шаги», на которых мы раскручивались, взмывая в небо, на высоту трех метров и огромные солдатские качели. Это же была прекрасная подготовка вестибулярного аппарата. В гарнизоне был неплохой по тем временам, тренировочный комплекс для солдат с лестницей, канатом, жердью и кольцами.
С девяти лет мы проводили на этих снарядах очень много времени, вися, подтягиваясь и прыгая. Как раз в то время в нашей гарнизонной столовой прошел фильм "«Тарзан"» и мы, залезая на лестницу с канатом в руках, прыгали издавая нечеловеческие страшные звуки и качались на канате.
Кино мы смотрели, залезая в раскрытые окна солдатской столовой летом или, прошмыгнув под ногами взрослых зимой. Начало сеанса проводили под массивными деревянными столами, сдвинутыми в дальний угол, выглядывая из-под них. Потом по одному, незаметно в темноте, прошмыгивали за сшитый из простыней экран и смотрели фильм с обратной стороны сидя почти в упор к экрану. Получалось почти панорамное кино, да и динамики были рядом. Поэтому переживали острые сюжеты по дикарски , очень эмоционально, за что не раз получали крепкий солдатский «взашей».
Смотрели мы кино полулежа на полу и запомнились детские мечтания – вот бы смотреть кино дома, лежа в мягкой, теплой постели. Сейчас у каждого дома телевизор, кино и другие интересные передачи можно смотреть не вставая с удобной софы, переключая каналы, но той остроты ощущений нет ни у меня, ладно старый, но нет их и у моего внука. Доступность и обыденность быстро приедается и ощущения теряют остроту и вкус.
Были у нас и очень жесткие игры – загоняли одного в пустующую сторожевую вышку и открывали по нему беглый огонь снежками, а летом и камнями. Он сверху, из-за укрытия, отвечал нам тем же. Многолетние тренировки выработали прекрасную меткость и дальность бросков, благо голышей было навалом и у дорог и на речке. По воде кидали «блинчики» и соревновались на дальность.
В те годы был развит культ силы, ценилось крепкое спортивное тело, пузатые пацаны были в наших краях редки, их презирали и считали больными. В школе мы со второго класса играли в футбол и бегали. Дальше я стал заниматься в секциях акробатикой и гимнастикой. Помню учась в четвертом классе показывал солдатам гарнизона, как прыгать через козла с переворотом и через длинного коня. Здоровые мужики смотрели этот цирк, раскрыв рты и хохотали, когда я бежал по коню быстро перебирая руками. Однако мало у кого хватало смелости повторить такие упражнения. Свободно делал «склепку» и подъемы силой на перекладине и на кольцах. Тренеров не было, за них были старшие ребята, поэтому травмы были нередки. В семнадцать лет пришлось уйти из гимнастики из-за проблем в шейном отделе позвоночника. Но до сорока лет свободно ходил на руках, делал «фляг», неплохо играл в волейбол, нырял и плавал.
Город рос как на дрожжах, как грибы после дождя поднимались сначала шлакоблочные двухэтажки, а потом и «высоченные» панельные дома-пятиэтажки. Зимой очень весело отмечали Новый Год. В центре города, на площади у кинотеатра «Родина» устанавливали громадную вращающуюся елку с игрушками и разноцветными лампочками. Дед Мороз и Снегурочка катали на расписных санях мелкую детвору, звучала музыка, а добродушные непьяные взрослые веселились до трех часов ночи. Драки были очень редки, да и то среди пацанов, а на площади собиралось полгорода.
Главным аттракционом для пацанов нашего возраста, было катание с громадной ледяной Головы, что сооружалась на площади. Залезали в громадное ухо этой Головы и катились по раскатанной широкой бороде на заднице или на фанерке метров на пятьдесят.
Взрослые то же веселились, не отставая от детей. На этой площади мы и проводили все зимние каникулы. Казалось и страна в те далекие пятидесятые годы жила по нынешним меркам, довольно бедно, но таких красочных елок, светящихся ледяных скульптур и такой искренней веселости народа я больше не встречал. Не видел ни после в своем разросшемся богатом городе, ни в современной Москве или Дубне. В первой слишком заорганизовано, во второй бедновато. Люди, пассивные зрители и очень много пьяни.
Каждую весну у нас просыпался талант самолетостроителей. Каждый уважающий себя парень, клеил и мастерил воздушные змеи и модели планеров. Причем всегда среди друзей находились «изверги», которые расстреливали камнями мирно парящего в небе змея, а ты маневрами должен был, как можно дольше продержаться. После первого попадания, раненый змей доставался «целкому» бойцу, для ремонта, а остальные принимались сбивать следующий. Такие уж были у нас нравы.
Под осень просыпался древний охотничий мужской инстинкт. Начинали шастать по кустам, находили и срезали прилично изогнутые заготовки для луков. Самые лучшие получались из черемухи и американского клена. На свалках у магазинов отыскивались куски шпагата, лишь потом стали применять прочную жилку и стальную струну, прилаживали самодельную тетиву, как надо, и лук готов. В качестве стрел использовали прочные, сухие стебли конопли или сухого ивняка. Наконечники сворачивали из консервной жести, иногда нитками с клеем приматывали легкое оперение к основанию стрелы. Оружие получалось достаточно грозным – двухмиллиметровая фанера пробивалась с пяти метров, поэтому во дворе не применяли его. Насмотревшись фильмов про индейцев, засунув топорики и ножи за поясные ремни, с гиком и ором устремлялись к далекой нашей Роще, где осенью не встретишь взрослого.
В Роще обычно и развертывались сражения и охота. Сначала соревновались на меткость по стрельбе из лука, шагов с двадцати в толстое дерево. Потом в него же метали топорики и ножи. Натренировавшись начинали охоту на живность. Все галки, вороны, утки и даже чайки были обстреляны нами из луков. Исчерпав запас стрел переходили на метание камней. Соревновались и на дальность и на целкость, и на «блинчики» по воде. Благо, что перекат из «голышей» был рядом. Потом разжигали большой костер, пекли картошку, закусывали тем, что удалось стащить из дома, травили анекдоты, пели песни и шли домой к вечеру.
Лет с четырнадцати появилось увлечение мастерить самопалы и пугачи из трубок и начинять их головками от спичек. Технология изготовления напоминала ту, что показал Бодров - младший в своем фильме. Делали и двух ствольные самопалы. Начиняли спичками так, что нередко трубки разрывало и обжигали руку. Но серьезных травм не было. Зато был звук выстрела, оглушительный, как у охотничьего ружья. После шестнадцати лет многие ребята неплохо стреляли с шестнадцатого калибра и потом стали заядлыми охотниками или военнослужащими.
Изобретательно ставили растяжки, капканы, самострелы. Открывает вор дверь сарая, а оттуда стрела! Однажды, чуть не пострадала мама. Утром пошла кур кормить, а я еще вечером, взгромоздил рычаг, чем переводят стрелки на ж/д., весом под пуд.
Открыла калитку, что-то зашумело наверху. Хорошо, что остановилась – через мгновение эта железяка рухнула на землю, лишь слегка задев ее ногу. В тот день я проспал кормежку кур, а она забыла про мою адскую машину.
На горячих кострах в огородах отковывали железные наконечники пик из 14-16 мм арматуры, остро затачивали их и насаживали на двухметровые дрыны, обтягивая проволокой. Такое страшнейшее оружие, пущенное крепкой мальчишеской рукой, пробивало насквозь доску сороковку. Были забавы и более страшные, но о них умолчу.
Компания у нас была, что надо. Еще десятилетними мы вырыли землянку, обшили земляные стены чистой толью и бумагой и в этом штабе намечали свои боевые действия и игры. Потом, после расформирования гарнизона долго использовали в качестве штаба, круглую юрту, где раньше хранились боеприпасы. Чтобы вырасти сильными и выносливыми ели сухую перловку, качались тяжелым железом, висели и подтягивались на всем, что попадалось в пути.


Оценки: отлично 0, хорошо 0, нормально 0, плохо 0, очень плохо 0



Рубрика произведения: Разное ~ Другое
Ключевые слова: Салават, Река Белая, 17-квартал, 1950 г, "4 реки жизни",
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 27
Опубликовано: 05.01.2019 в 16:51
© Copyright: Виктор Корнев
Просмотреть профиль автора










1