4 реки жизни Часть 3_5


Виктор Корнев
 

4 реки жизни Часть 3_5
​Глава 3_5 Река Сал

4 реки жизни Часть 3_5
Глава 3_5  Река Сал

При всем многообразии водных просторов низовий Дона и Сухой, озер и проток острова и их рыбном изобилии, все же самой заветной речкой для меня стала далекая река Сал. Небольшим, пунктирным ручейком, вьется она по сухим сальским степям, в засушливые годы пересыхая и делясь на многочисленные русловые озерца-старицы. Но чем ближе Сал подходит к Дону, впитывая в себя редкие, скудные, а потому столь дорогие братья-ручейки, тем больше он начинает напоминать речку, тем больше в нем появляется глубоких сомовьих ям, тем выше и круче становятся его берега, тем больше надо прошагать, чтобы найти подходящий брод для перехода. Это река контрастов: где-то можно ее перепрыгнуть с хорошего разбега, где-то перейти вброд в болотных сапогах, увязая в тине, а в сотне метров отсюда можно встретить плес за пятьдесят метров ширины с четырехметровыми глубинами.
Все живое стремится из раскаленной степи к ее прохладе, к немногочисленным зеленым оазисам с колючими акациями, стройными тополями и береговому ивняку, чтобы укрыться в них от долгого знойного дня и напиться теплой солоноватой воды. Но настоящая жизнь здесь начинается с сумерками. Шумно вздыхая и чавкая топкой береговой грязью пробираются сквозь плотные заросли тростника чумазые кабаны. Редкие лисы и волки подкарауливают в глухих местах многочисленных зайцев и крыс. Множество водоплавающей и другой пернатой дичи недовольными криками выясняют между собой отношения в воде, воздухе и в кустах. Этот шумный сухопутный и водяной мир дополняет мир подводный – безмолвный и молчаливый на первый взгляд, но такой же активный и подвижный, если присмотреться.
Вот на дне копошатся, выискивая мотыля и мелких рачков, золотые караси и высокие серебристые лещи. Рядом с ними не спеша прогуливаются толстые, как поросята, сазаны. Возле них несметными стаями суетится плотва и красноперки, нахально лопая все то, что поднимают со дна их более мощные сородичи.
Еще выше прогуливаются стайками важные голавлики и прожорливые нахальные уклейки, хватающие все, что падает или садится на воду и помещается в их широкий рот. Здесь же рядом, как бы не на кого не обращая внимания, чуть наклонив голову вниз, неподвижно, словно палки, стоят щуки, высматривающие задремавшего карася, или другую, неправильно, с их «колокольни», ведущую себя рыбу. Бросок, и нарушитель режима в острых зубах. Иногда со дна поднимается местное чудище-сом, хватая своей многозубой пастью, всех кто не успел спрятаться – раков, карасей, окуней, ершей и даже старых щук. Достается и мелким водоплавающим – уткам, лягушкам, ужам.
Многочисленные тучи гудящих и кровососущих насекомых, «разной национальности», так и норовят ужалить тебя, вкусить твоей кровушки. Все эти комары, осы, оводы и прочее не дают тебе ни на минуту расслабиться, ни днем, ни ночью. Здесь их родина, их место жительства, а за вторжение на их суверенную территорию, плати дань кровью – так уж устроена наша Природа.
Еще было совсем темно, когда я вывел с лоджии своего небольшого, но сильного коня, под названием «мопед». Лифт, как всегда не работал и пришлось нести его с седьмого этажа на себе, просунув голову под специально приспособленный мною для переноски, широкий ремень. Внизу, у подъездной лавочки, старательно приладил удочки, рюкзак, лодку и, с разбега завел мотор. Не спеша, дымя непрогретым мотором и чихая, двинулся я в далекий путь.
Город пустынен, все еще спят, в субботу можно расслабиться - не рабочий день. Однако звезды на уже сером небе, едва видны. Толи яркие уличные фонари забивают их свет, толи светлая полоска с востока гасит их ночную первозданную яркость. Мотор прогрелся, весело урча проворно гонит мопед по гладкому городскому асфальту и я, рассекая свежий утренний воздух, свернув рот трубочкой, как когда-то в детстве, издаю низкий свистящий звук от встречного упругого ветра. Вот город уже позади, до минимума сбавляю скорость у железнодорожного переезда, чтобы не попортить шины, а впереди простирается широкая бескрайняя степь и пыльная дорога на реку Сал.
Ни огонька, только фара моего трудяги-мопеда освещает десяток, другой метров, стремительно возникающей из темноты, бесконечной серой ленты грунтовой дороги. Далекими темными полосами медленно надвигаются редкие лесопосадки, пересекающие путь и опять пустынное темное однообразие вокруг, да светлеющий купол неба над головой.
А когда-то здесь проходил тракт Сальск-Цимлянск и далее он шел до самого Воронежа. Еще раньше по этим, тогда еще богатым лесостепям, тысячелетиями шло великое переселение народов с Востока на Запад. От великой Волги и северного Прикаспия к Азову, Черному морю, Крыму и далее в просвещенную Европу. Широким потоком, огибая болотистый Маныч, вдоль реки Сал и далее у Дона, шли конные и пешие многочисленные орды кочевников. Много столетий прошло с тех пор и вот теперь по этим местам еду я, их далекий потомок – отцовские-то корни из приволжских казаков.
Сами собой сочиняются нехитрые стихи:

Южная ночь черней и звонче,
Чем в наших северных лесах,
Кричат там звезды много громче -
То в Сальских наблюдал степях.

Ни деревца, равнина, пусто...
И виден горизонта круг,
Там население не густо
И нет чадящих дымных труб.

Солены воды сохранили
Тот край в первичной чистоте
И лишь курганы говорили
О прошлой щедрой красоте.

Здесь наши предки проживали
Потом, теснимые врагом,

На север, в лес откочевали
И укрепились за Донцом.

Вот повинуясь зову крови,
Я в лодке, на Салу, один,
Как предок мой, чуть сдвинув брови,
Лежу, читаю звездный дым.

Благодатные тучные пастбища и тогда еще многочисленные ручьи, озера и речушки, да небольшие тенистые леса и рощи этих краев, всегда привлекали свободолюбивый и наиболее активный народ со всей России. Потом этот отчаянный, воинственный люд стал называться вольными казаками, часть расселилась за Волгу, на Урал, часть закрепилась и осела в Сибири и Дальнем востоке. Несколько сот лет назад климат здесь стал суше, многие реки и озера высохли, леса и рощи постепенно были вырублены, почва из-за слабых паводков и дождей стала засаливаться и скудеть. И сегодня здесь можно встретить лишь только очень редкие отары овец, недалеко от Сала, да пустые, заброшенные хутора и кошары.
Дорога, почти прямая, иногда резко сворачивает в сторону, чтобы обогнуть нагромождение камней, холмик или овраг. Вот, наконец-то, и последний долгий пологий подъем. Для автомобиля или пешего человека он почти незаметен, а вот мой мопед уже на первом километре начинает перегреваться, чихать и глохнуть. Надо дать мотору остыть, почистить свечу, не спеша подтянуть крепление удочек и рюкзака с лодкой. Замечаю, как за моими действиями пристально наблюдают, из недалекой черной темени лесопосадки, несколько зелено-желтых глаз. Но для меня эти «ребята» не опасны – конец лета, все сыты и в тепле, калорий надо мало, поэтому нет у них ни аппетита, ни азарта, да и я не из их пищевого рациона. К тому же у меня есть пика – дубинка с привязанным на конце кинжалом, страшное оружие в умелых руках. Несколько сот метров иду пешком, но вот подъем стал полегче и я, помогая мотору педалями и голосом его натруженному реву, прохожу вершину подъема. Далее длинный спуск, мотор сразу переходит на радостное «си» и мчится так, что надо притормаживать.
Уже почти рассвело, лишь на темном западе, едва просвечивают звездочки, да белеет кусок низкой луны, а весь восток уже загорелся, предваряя встречу с выползающим красным диском, называемым солнцем. Засуетились и зачирикали ранние птицы, но еще сонные кузнечики не приветствуют меня своими бесконечными трелями – их концерты впереди. Съезжаю на едва заметную в чахлой траве тропку и с предвкушением радостной встречи с рекой еду к своему заветному месту.
В этих равнинных местах речка почти ни чем не выделяется и издали ее заметить непросто. Нет ни прибрежных высоких кустов и деревьев, как на Дону или Сухой, нет и обычного жилья вдоль ее берегов или стоянок рыбаков-туристов. Пусто. Идет обычная степь, которая вдруг обрывается двух или трех метровым уступом, где сквозь мощную растительность с трудом можно увидеть воду. Саму реку обычно не видно, метров десять-двадцать с обеих сторон, плотной стеной растет высоченный тростник и лишь в редких местах вода подходит к болотистому берегу и можно как-то спустить лодку в реку. Поэтому незнающий человек может проехать в ста метрах от берега и не увидеть реки. Можно стоять на берегу реки и не увидеть зеркала воды, а тем более рыбака, спрятавшегося за тростником и сидящего в лодке.
Таким и было мое заветное место на реке Сал в те далекие годы. Лодка наконец надута, удочки и рюкзак заброшены в нее и теперь надо осторожно, чтобы не порвать тонкую резину, стоя по колено в черном вязком иле, столкнуть ее в глубину, успеть залечь в нее, перевернуться на спину и помыть грязные голые ноги. Не спеша плывешь на свои рыбные угодья, что напротив места, где спрятан в тростнике мопед. Прятать мопед приходилось на всякий случай, хотя люди бывают здесь очень и очень редко. Но береженого Бог бережет, как говорила моя матушка.
Течение едва заметно, лишь в самом узком месте, где тростник оставляет реке всего метров пять чистого зеркала, ускоряется движение воды. Дальше располагается небольшой овальный плес, с глубинами до четырех метров и шириной около двадцати метров.
Это и есть место моей рыбалки. Глубина здесь разная, тростник, где выдается, где уходит ближе к берегу, образуются уютные тихие бухточки с чистой прозрачной, отфильтрованной растениями и ракушками, водой. Выбираю место поглубже, хорошо защищенное от ветра и невидимое с берега, из-за нависших с трех сторон высоких стеблей тростника, стоящих плотной стеной между мной и берегом. Привычно привязываю лодку к толстым стеблям и разматываю снасти. Начинается священнодействие – ловля рыбы!
Сначала разбрасываешь приманку, ловишь мальков для поплавочной закидушки и забрасываешь ее. Потом готовишь основные снасти и действо началось. Тучи мелкой плотвы, в полводы, агрессивными наскоками провожают твою насадку, а у дна на нее уже нацелился полукилограммовый подлещик. Как только извивающейся червяк ложится на дно, лещ переворачивается на бок, блеснув широким зеркалом и вытянув рот-хоботок трубочкой, начинает смаковать червяка. Причем он видит меня, а я вижу его – солнце-то уже ярко светит. Поплавок лежит плашмя, пора подсекать. После нескольких минут вываживания , первая хорошая рыбина бьется в моем сетчатом сачке. Сам себя поздравляю с почином, как когда-то это делал отец, мою руки и вытираю еще сухой тряпкой. Наверное это и есть тот самый благодатный момент, ради которого рыбаки готовы терпеть многие лишения и неудобства, лишь бы ощутить его. Насаживаю свежего червя, вновь забрасываю удочку. Вглядываюсь, а где же лещи – все разбежались от шума своего самого расторопного сородича. Что же, придется подождать несколько минут, память рыбья короткая, а кушать хочется всегда. Подбросил немного приманки. Жду. Вот первый лещик, несмело шевеля хвостом, показался в моем поле зрения. Срочно туда заброс, пару минут и очередной красавец гнет в дугу тонкое удилище, все норовит спрятаться в подводных стеблях тростника, а я его туда не пускаю. Уже и этот лещ, хлебнув воздуха и выбившись из сил, плашмя, лопатой, послушно волочется к лодке. Но только я пытаюсь взять рукой за жабры – рывок и в моих руках лишь обрывок лески.
Опять вспоминаю недобрым словом себя, что поспешил, что не взял подсачек, из-за лишнего веса и долгого пути. Подсачек не беру на Сал и из принципиальных соображений. Рыба здесь обычно до килограмма, а борьба с ней без сачка, дополнительное удовольствие. Только надо ее хорошо помучить и не спешить хватать руками. Щуку здесь ловлю в основном с берега и сачек при этом совсем не нужен, «прешь» доверяя лески и интуиции. Только удилище надо держать упруго и покруче.
Пока привязывал крючок с поводком, пока разбрасывал корм, появились сазаны. Эта рыба посерьезней леща. Быстро меняю червя на пареную кукурузу и забрасываю под нос сазану. Первый демонстративно прошел мимо, задев приманку хвостом, второй, что был поменьше, решил поиграться с ней – возьмет в рот и выплюнет. И так несколько раз. Лишь третий с ходу схватил и попер на середину протоки. Сазан обычно берет, но не заглатывает насадку. Не вовремя дернешь, выплюнет крючок и был таков. Здесь нужна железная выдержка, опыт и стальные нервы. Вот уже стравил пару метров лески, поплавок, как подводная лодка, вдали рассекает воду. Пора! Подсечка! Есть тяжесть! Ни с чем не сравнимое удовольствие почувствовать тугие, упругие потяжки лесы от мощного подводного борца. Ударом ножа отрезаю концы-стебли, которыми лодка привязана к тростнику и под натягом лески лодка начинает медленно плыть по направлению к рыбине. Она уже на глубине, где нет подводной растительности, а до противоположного тростника сазану еще далеко. Надо только держать натяг и хорошо его измучить. Минут двадцать борьбы и толстый, полуторакилограммовых желтый поросенок трепыхается в лодке. Сердце мое бьется с «зашкаливающей» частотой, как и у бедного сазана. Но победа за мной, а положительные эмоции быстро восстанавливают адреналин в норму.
Конечно этот сазанчик распугал всю подводную живность в округе, поэтому я решил попытать счастье в ловле под тростником на другой стороне, где еще не так сильно припекало солнце. Но там только жадно хватала мелкая плотвичка и красноперка и лишь изредка, подлещик.
Вволю насладившись ловлей мелочи, поплыл на знакомое место поблеснить судака и щуку, да и искупнуться заодно, чтобы взбодриться и с аппетитом позавтракать-пообедать. Солнце уже начало жарить с высоты, а поднявшийся ветерок хорошо отгонял надоедливых насекомых и лишь только утки и чайки горланили свои незатейливые «словеса общения». Мириады кузнечиков и лягушек бесконечно звенели со всех концов. Конечно, это не столь мощный звук, как гулкий звон лягушек в Хабаровском крае, напоминающий проходящий вдали бесконечный состав пустых вагонов, но все равно оглушающий своей непрерывностью.
Поймав двух судачков-«карандашей» и небольшую щучку, решил обловить широкий плес вдоль берегов и искупнуться, а потом причалить к берегу и спокойно перекусить на твердой почве, у костра. Первый же дальний заброс блесны вдоль мелководья принес долгожданный успех. Мощный удар, бурун вдалеке и пошла упорная борьба с серьезным противником. Мне повезло, ветер гнал незачаленную лодку на середину плеса, а щучина тащила ближе к берегу, в тростник. Поэтому через несколько минут натяг лески был направлен на глубину, в противоположную сторону, от прибрежной травы. Леска тянет лодку к щуке, а как та сбавляет борьбу, лодка остается на месте, а щука приближается к лодке, к просторной глубине. Не спеша подплываю к рыбине, вытягиваю из глубины и не верю своим глазам – на крючке более, чем метровый зубастый «крокодил». Закрутив крутой бурун, щучина круто пошла в глубь, под лодку. А такой маневр очень опасен, тройник-то №14, пропорет тонкую резину лодки, как пить дать. Поэтому такой экземпляр надо мучить на длинной леске, особо не приближаясь. То подтягивая, то отпуская почти час я мучил мощную рыбину. По несколько минут давал дышать воздух, чтобы помутилось сознание и ни на секунды не давал ей отдыха. Казалось все, выдохлась и можно хватать руками за жабры, но резкое движение сильного, скользкого туловища и опять борьба продолжается. Хорошо вижу, что зацеп надежный, за нижнюю челюсть, а длинная блесна мешает перекусить леску острыми кромками конца челюстей, поэтому спешить не стоит.
Главное не давать слабину, держать хороший натяг, попуская и пружиня удилищем. Води, да мучай, пока вверх брюхом не всплывет. Это же не рыба–меч у «хемингуэевского старика», да и я далеко не старик и здесь далеко не море.
Вот я ее опять, всю измученную, держу на поверхности, подергивая, чтобы не отдыхала, а двигалась, сжигала последний кислород в крови и пьянела от чистого воздуха. Огромная пасть широко раскрыта, туда свободно влезет два моих кулака. Хорошо видны многочисленные ряды острых конусных, загнутых внутрь, зубов. Самые большие, как у среднего пса, но много острее – такой палец в рот не клади. Конечно, у крокодилов и акул зубы много больше, но до щучьей остроты им далеко. Осторожно, протаскивая вдоль кормы и перегибаясь через борт лодки, стараюсь в очередной раз схватить рыбину мертвой хваткой правой рукой за жабры снизу. Удалось! Мгновение и щучина уже бьется на заранее расстеленной штормовке, полиэтилене и накрыта сверху рюкзаком и моим распластанным телом. Эти ухищрения для того, чтобы не пропороть тройником лодку. Минуты борьбы, судороги стихают, победа за мной. Прочно привязываю рыбину на кукан с грузом и отпускаю в глубину. Пусть плавает и подольше живет, на уху и жаревку ей еще более часов сорока надо не портиться.
Все, теперь пора отдыхать, усталость окатывает благостью все тело. Раздеваюсь и осторожно переваливаюсь через борт лодки. Холодная вода быстро возвращает разгоряченному телу бодрость. Нырок под лодку к своему трофею. В глубине, в зеленоватой воде щука кажется еще массивнее и страшнее. Но она уже не обращает на меня ни какого внимания, видно шок еще не прошел, в беспамятстве еще она. Пару кругов вокруг лодки и, подтянув кукан повыше, начаю толкать лодку к берегу, где можно, хоть как-то выйти на сушу, не очень утопая в тине.
Всю уснувшую рыбу все равно не довезти на жаре до дома – испортится, надо будет сделать обильную парениху, запечь в фольге про запас, еще рыбачить не менее полутора суток, а быть сытым это так хорошо при отдыхе на природе. Всю живую рыбу перенес я в металлический садок, чтобы ее не съели раки и крысы, на кукане осталась лишь щука, но она сама еще может за себя постоять.
Укрыл лодку и снасти прошлогодним тростником, чтобы не маячили, устало выбрался на берег с припасами и направился к недалекому ветвистому осокорю, где была спасительная тень и прохлада. Да и оттуда можно просматривать кусок противоположного берега, где спрятан мой мопед.
Предусмотрительно тщательно осмотрел место бивуака, на предмет ползучих соседей, обстучал землю валявшимся неподалеку дрыном, чтобы напугать непрошеных соседей и направился искать дрова для костра. Найти дрова в этом степном краю, всегда проблема, более получаса бродил по окрестностям в поисках сушняка, едва насобирав пару охапок. Но вот уже весело горит костерок, а в нем в углях парениха и картошка, в кружке закипает чай с душком, под деревом разбита лежанка – брошен кусок полиэтилена, штормовка и другая одежда, на газете разложена нехитрая снедь - вареные яйца, огурцы, помидоры, перец, лук, много хлеба и кусочки сахара. Аппетитно умяв почти половину припасов, на рыбалке обычно более двух раз в сутки не удается поесть, нет времени, блаженно задремал, слегка прикрывшись одеждой.
Какое наслаждение лежать на теплой сухой земле, сытому и здоровому, закинув руки за голову, и глядеть в бездонное степное небо после удачной рыбалки. И мечтать, что жизнь хороша и жить хорошо, как когда-то горланил Маяковский, правда по другому поводу. Конечно, для полного счастья еще бы холодного пива да горячую, гибкую бабу. Но это уже наверное перебор. Это находится в других местах, в душном суетливом городе.
Проснулся после четырех дня, не спеша перекусил чайком и хлебом, собрал свои нехитрые пожитки и перенес их в лодку - ночевать-то придется в воде. Пару часов побродил по берегу, ловя голавликов и блесня щук. Но голавль шел мелкий, а щуки от жары видно попрятались в тростники или легли на дно. Хватанула одна небольшая, да и та сошла у берега, уткнувшись в траву. Начинало вечереть. Ветерок стал напористей, верхушки тростника весело игрались, шелестя под его упругими порывами. Надо было плыть и искать укромное местечко для вечерней ловли и ночлега.
Пересадил еще живую щуку в садок и поплыл к тихой заводе. Укромное место с трех сторон обступал высокий склоненный тростник, но и глубина здесь была не более полутора метров. Поймал с десяток подлещиков и плотвичек, но нормальной рыбы не было, клев вялый, видно к непогоде, а может щука из садка распугивала рыбу. Перед сумерками еще немного перекусил, забросил пару закидушек на живца, а на поплавочную насадил большого червяка. Вдруг соменок или окунь схватит.
Наступила черная ночь. Растянувшись поудобней в лодке и укрывшись от комарья всем, чем можно, лишь оставив щель для глаз, приготовился коротать долгую одинокую ночь, глядя в темнеющее небо и проплывающие облака. В такие минуты начинаешь задумываться о житье-бытье, невольно начинают посещать разные философские мысли.
Десятки тысячелетий наши далекие предки были прежде всего кочевыми охотниками и лишь потом появилось скотоводство, что скрасило их суровый быт и добавило свободного времени. А уж земледелие, что привязало, род и племя к территории, к земле, появилось не более двух тысяч лет назад. Т.е. его вклад в нашу генетическую память минимален, хотя и более ярко выражен, т.к. находится в наиболее доступных и эффективно работающих структурах. Да и глубинная память предков, плотно прикрыта сегодняшним опытом жизни. Наверное для кочевых охотников самыми привольными местами была изобильная лесостепь, с многочисленными реками и озерами, где всегда было много живности и можно было легче прокормиться. Северные леса были болотисты и непроходимы, тем более, что ледник лишь недавно сошел с тех мест и его холодное дыхание ощущалось достаточно сильно. Горные местности, способствовали скрытности от кровожадных соседей, но туда теснились самые слабые, т.к. охота в этих краях требовала больших усилий. Но столетия тяжелой жизни выковали из горцев более стойкий народ, чем из расслабившихся в относительном комфорте жителей равнин. Вот Кавказ и начинает теснить когда-то более могучих русских.
А тогда больше всего подходила для жизни нашим предкам открытая, без больших перепадов высот лесостепь, где можно охотиться ночью, прекрасно ориентируясь по огромному шатру из звезд, особенно в яркие лунные ночи.
Не зря же в такие дни давление крови и жизненный тонус повышается, это отголосок той, многовековой жизни охотничьей жизни наших предков. Как и для большинства хищников, коими мы и являемся, согласно зубам, наиболее продуктивным временем охоты, был вечер и ранняя ночь. Да и широкие красивые глаза говорят, что ночами древние люди не всегда дремали. В темноте легче незаметно подобраться к добыче, напугать ее огнем и гнать в нужном направлении, допустим к обрыву. Возвращение с добычей к стоянке, исполнение ритуальных танцев и песен, пока готовиться еда, коллективное принятие вкусной, питательной жареной пищи, отдых и секс и сформировали за десятки тысячелетий центры удовольствий в подсознании и соответствующие шаблоны (паттерны) поведения. Поэтому мы до сих пор с радостью глядим на пламя костра, а яркий свет лампочки нас раздражает, романтически наслаждаемся звездным небом и занимаемся любовью по вечерам на сытый желудок.

Та книга многое открыла,
Что в городах скрыто от нас,
Что нашим предкам говорила
Твердь неземная - звездный класс.

Класс оказался очень шумным,
Как муравейник пред дождем,
Как океан, что с видом умным,
Из "Боинга" ты смотришь днем.

Мы эти звуки слышим глазом -
Такая мощь заключена,
Звезды кричат, вопят все разом -
Как будто за тебя война!

Но постепенно понимаешь,
Что звуки звезд - они в тебе,
За миллионы лет скопляясь,
Дали бетховиных Земле!

И понял я, что наши Души,
Больше создания ночи,
Открытьев яблоки и груши
Имеют черные ключи!

Что лишь во сне далекий пращур
Нам что-то может сообщить -
Какой летал по небу ящер
И как болезнь излечить.

И коль мы что-то создаем,
То вся программа, что как делать,
Лежит в сознании твоем
И ждет, когда мы к ней придем!

Вот так, обдумывая глобальные проблемы восприятия мира человеком, я постепенно засыпал к двенадцати ночи, чутко вслушиваясь в недалекие всплески рыб, уток и крыс в воде, во вдруг возникающий шум и возню на берегу, ночные крики встревоженных птиц и прочий привычный звуковой фон сальских окраин.
Проснулся я от холода и мокроты. Только, только начинался рассвет и утренний ветер казался очень холодным. В лодке вода, промок рюкзак, что был под головой. В углублении, где я лежу в пол руки вода. Вся одежда, даже фуражка, все влажное. Сначала подумал, что швы на лодке подтекают, но поразмыслив понял, что сыграл со мной такую злую шутку, дождь. Укрытый сверху куском полиэтилена, я не сразу почувствовал его, вся вода скапливалась в углублении подо мной, а так как сверху на ветру было прохладней, то вода и не чувствовалась. Да и днище лодки покоилось в еще неостывшей теплой воде. И лишь когда пропиталась водой вся одежда, я стал мерзнуть и проснулся. Небольшой дождь то начинался, то ослабевал до полного прекращения. Быстро стряхнув воду с пожиток и смотав удочки, срочно поплыл к берегу. Какая ловля, когда весь мокрый.
Вытащил лодку на берег, снял промокшую насквозь одежду и мгновенно замерз на утреннем северном ветре. Дождь припустился с новой силой, ничего не оставалось, как накинуть пустую лодку на голову и пережидать его. Перебрал пожитки и рюкзак, главное, чтобы не размок хлеб и спички. Хорошо, что они были в завязанных двойных полиэтиленовых пакетах, поэтому и не все промокло. Помогла привычка с детских походов беречь хлеб и спички от воды. Но все остальное основательно побывало в воде. Мокрую парениху и сахар пришлось срочно съесть – не пропадать же добру. Огурцы и помидоры протер и положил сушиться под лодкой.
От холода уже зуб на зуб не попадал, пришлось надеть мокрые носки и мокрые кеды и бегать по степи голышом с лодкой на голове, чтобы хоть как-то согреться. Но в степи ветер еще сильнее и я с трудом напялил на себя мокрую одежду и, сдув лодку и вытащив мопед, пошел искать убежище в далекой лесопосадке. Более получаса ковылял я волоча мешок с лодкой, рюкзак и мопед с удочками по мокрой степи, останавливаясь через каждые пять минут, чтобы очистить колеса мопеда от грязи. Так, что вступал я в лесополосу уже разгоряченный и вспотевший. Нашел там не очень мокрое место под ветвистой акацией и расположился под ней.
От пригоршни бензина, ярко разгорелся костерок. Подмоченный хворост, долго дымил, но я вовремя успел раздуть огонек и он не выдержал, загорелся. Насобирать хвороста в посадке не составляло труда и вскоре могучий костер сушил развешанную на кустах одежду и другую амуницию, а я крутился перед ним, подставляя разные части тела, одежды и обуви, пока они не начинали парить. Уже далеко не восемнадцать лет, когда я мог на себе сушить одежду, как в давнем походе на Вихоревку. Сейчас, чуть застудился, сразу начинают ныть зубы, а иногда прихватывает и горло, даже и от горького, обжигающего лука. Часа через полтора все немного подсохло, да и дождь перестал. Ветерок и молодое солнце быстро подсушило степные дороги и мою лодку. Собрал все манатки, упаковал их, приладил на мопед и двинулся в обратный путь, домой.
Еду и думаю. Ну приеду я домой к десяти часам и что делать. Впереди целый день. Поверну-ка я на дальнее знакомое место, где под высоким обрывистым берегом, когда-то видел хороших голавлей. А то в этот раз так и не удалось обловиться своей коронной рыбой. С лодки уже надоело ловить, а с берега на припеке, пару часов половить в дальний подпуск на кузнечика, самое оно. Грязь уже не наматывалась на колеса, мопед прогрелся и шустро бежал по грунтовой дороге, поэтому взвесив все за и против, я «категорически» свернул налево, на ближайшую тропку, что вела к дальнему знакомому месту. Небо очистилось и лишь одинокие облака не спеша струились с северо-запада навстречу солнцу.
Вот вдалеке показался заброшенный дом. Всегда стараюсь объезжать его далекой, далекой стороной. Почему-то на меня, не суеверного и не очень трусливого человека, с детства путешествующего в одиночку и по более опасным местам, этот полуразрушенный хутор наводит ужас даже днем. А случилось это поздней осенью в прошлом году.
Помню, приехал я на попутной машине, в субботу на ночь на Сал. Тогда я еще только осваивал эти дикие места, поэтому долго шел вдоль берега, пока нашел подходящий плес и сход в воду. Уже был свежий октябрь и я в основном блеснил и ловил голавлей, перемещаясь вниз по течению. К ночи довольно далеко ушел от дороги и ночевать в лодке устроился на левом берегу широкого и глубокого плеса, как обычно схоронившись в зарослях густого тростника. По прямой до этого полуразрушенного убого дома, с сараем и садом было не более 150 метров. Вечером, когда рыбачил, из-за высоких тростников, я не видел его и лишь когда стал искать место для ночевой, заприметил. Но было уже неохота возвращаться назад, оценив обстановку, я решился заночевать здесь. Хотя с детства усвоил, чем дальше от людей, тем спокойнее. Такова практика и реальность этого мира, чтобы там не говорили гуманисты. Любить чужих тебе людей лучше всего издалека, на расстоянии, а ночью лучше не сталкиваться, особенно когда их больше двух.
Была черная, черная осенняя лунная ночь. Холодный ветер гнал по небу редкие облака. Уютно устроившись головой на носу лодки и прикрывшись всем, чем можно, вплоть до сухих стеблей тростника, я лежал, как разведчик в засаде, наблюдая своими острыми охотничьими глазами за окрестностями противоположного берега. Темные глазницы окон этой хибары, стоящей недалеко от берега, в окружении уже сбросивших листву нескольких деревьев, также обозревали пустынные окрестности. Покосившаяся крыша с провалами и трубой сияла, отражая серебристый свет луны. Легкий шелест стеблей тростника, да мерный плеск неспешных волн о лодку, погружал меня в спокойную дремоту…
Я уже наверное заснул, свернувшись клубком на дне лодки, когда вдруг раздался далекий протяжный скрип, что заставил меня открыть глаза и осторожно приподнять голову. Бывшая до того закрытая дверь, разверзлась и глядела на меня своей жуткой чернотой. Что-то огромное и сплошное затемнило полдома и исчезло. В то же мгновенье дверь с тихим вздохом закрылась.
Не одну тысячу ночей я провел в полном одиночестве, коротая их вдали от дома за свою уже длинную жизнь – на реках, озерах, в армии и на гражданке, в тайге и степи. Приходилось ночевать в горах, пробираться по ночному кладбищу, но никогда и нигде, ни до ни после этого явления, меня не одолевал такой животный страх. Вся моя испытанная шкура охотника встала под одеждой на дыбы, поднялись волосы под фуражкой, напрягся загривок и сжались зубы. Тихо улегся я на дно лодки, спрятавшись под полиэтилен и стебли. Рука инстинктивно схватила кинжал, глаза прищурились – ты не видишь, тебя не увидят. Такова реакция всего живого в безвыходных ситуациях. Блеск глаз очень выдает в темноте. Не надо и прибора ночного видения.
С тех пор я всегда объезжаю это место за несколько километров, даже днем, а этот черный дверной проем снился мне очень и очень долго. В тоже время, я прекрасно знаю, что ужасное притягательно, так как будоражит сосуды адреналином. Не зря же сказано - « И все неведомое, тайна, над человеком держат власть…». Однако это разрушительно для здоровья из-за отсутствия борьбы и выхода сконцентрированной энергии мышц. Ужас без борьбы, постепенно калечит здоровье и прежде всего разрушает психику, как водка или наркотики.
Наше телевидение, режиссеры и писатели ужасов и страшилок, нещадно эксплуатируют эти свойства психики человека, с умыслом или без оного, разрушая здоровье населения, сталкивая его на тропу алкоголя и наркотиков. Не увидеть здесь прямой связи может только слепой или больной человек. Об этом давно тревожно трубят психологи. В частности, специалисты по нейролингвистике из школы Милтона Эриксона. Вот почему народ так боится ночи, кладбищ и одиночества. А надо лишь беречь свою психику, не смотреть и не читать шизофренические фантазии больных людей, которые в погоне за деньгой, забыли об ответственности «за прирученных». А вот что испытал наш великий путешественник-одиночка Федор Конюхов, и я и, наверное, многие нормальные люди, с удовольствием бы и прочитали и посмотрели бы. Но наш талантливый современник скромен и не обременен славой. А такие наше ТВ не очень интересуют. Им подавай жареное. Из меню, «одна бабка сказала».
Солнце уже вовсю припекала, когда я приехал на место и начал ловить голавлей, подпуская кузнечика на крючке к запримеченной стайке. Река здесь была довольно узка и имелось хорошее течение. На протоке поставил поплавочную закидушку на живца на голавля. Только, что видел его охоту воочию. Было много поклевок, но голавль шел некрупный, поэтому пришлось много перемещаться по берегу. Пастух пригнал небольшую отару овец на водопой, на отмель что ниже по течению. А сам уселся, недалеко от меня, на крутом берегу. С удовольствием я наблюдал, как пара собак, набегавшись на жаре за овцами, спускалась по почти отвесному трехметровому обрыву к воде. Испив воды, они с удивительной легкостью, стремительно вознеслись обратно на берег используя малейшие уступы и углубления обрыва. Вот что значит собака на воле. А в городе те же овчарки тяжелы, злобны, с двухметровой высоты ломают ноги и спины, и забор в два метра для них вообще непреодолимое препятствие.
Дал я им несколько уснувших затвердевших плотвичек, проглотили в секунду, а когда уезжал с этого места, провожали меня беззвучным легким галопом, как у африканских газелей.
Голавля на закидушку так и не поймал. Поплавок утонул, но пока я добежал, голавль сошел, не успел засечься. Видно не заглотил, как надо, не было аппетита. А красавец с широким черным хвостом тянул далеко за килограмм. Вот, что значит Сал – двухметровый ручей, с метровой глубиной и такие рыбины. Порыбачив в других местах, снова вернулся под крутой берег. Стадо давно ушло, все успокоилось. Только ветер и начинавшиеся сгущаться на западе тучи, не предвещали хорошего клева. В ожидании, я решил перекусить всеми остатками еды, разжег костерок, сделал чай и парениху и сытно напоследок пообедал. Клев был неважным, сморило после еды на припеке и я решил подремать. После всех утренних передряг и трудностей уснул мгновенно.
Проснулся от какого-то странного предчувствия. Солнце еще жарко светило, но тучи не предвещали ничего хорошего. Взобрался на крутой берег и ахнул. Батюшки! Весь запад в черной огромной дождевой туче. Ветер несет ее в эти края и менее чем через полчаса будет хороший ливень. Наскоро смотал и сложил удочки и снасти. Все прочно закрепил на мопеде и по газам, напрямую через степь на север, к ближайшей грунтовке.
Но не проехал и десяти километров, как вдарил дождь. Свернул в ближайшую лесопосадку, чтобы переждать его, укрывшись под деревьями куском полиэтилена. Хороший дождь продолжался менее получаса. Потом постепенно стих. Но этого было предостаточно, чтобы раскисла дорога до невозможности. С полчаса я пытался ехать на мопеде по травяному краю лесопосадки, падая и прочищая колеса от мгновенно налипающей на них грязи. Но затем оставил эту затею. Мопед идет юзом на самом малейшем повороте, ты летишь в одну сторону, мопед в другую. Выбил большой палец, порвал штаны и рукав штормовки, поцарапал об ветки лицо. Лесопосадка закончилась, пришлось вести упирающийся тяжелый мопед по грунтовой грязной дороге руками.
Через каждые двадцать – тридцать метров останавливаешься для прочистки колес от налипшей грязи. Берешь палку и пять минут очищаешь колеса, потом снова тащишь его вперед. И так до бесконечности. А до города по прямой осталось около десяти километров, но это вертолетом, да где его взять.
Более полутора часов я шел то по лесопосадкам, то по дорогам, но продвинулся не более чем на два – три километра к цели. Расцарапался об колючки и ветки в кровь, с

Оценки: отлично 0, хорошо 0, нормально 0, плохо 0, очень плохо 0



Рубрика произведения: Разное ~ Другое
Ключевые слова: Цимлянское море, Сом, Атоммаш, "4 реки жизни", Волгодонск, Сал,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 20
Опубликовано: 05.01.2019 в 17:04
© Copyright: Виктор Корнев
Просмотреть профиль автора










1